А в полусотне ярдов позади, среди толпы, звала и слепо металась мама.

А папа вообще ничего не делал, глазел по сторонам и мечтал пропустить стаканчик, раз уж у него отдых, а ему испортили настроение, а он в ответ опять всех спас.

А из-за поворота бодро выбежал паровозик с двумя переполненными ребятней вагончиками.

Фотограф наклонился к видоискателю, прицеливаясь на тройку подростков, стоявших в обнимку с толстым противным Микки-Маусом. Щелкнул он уже на рефлексе; когда он поднял от видоискателя лицо, оно было белее мела.

— Ребенок на рельсах… — просипел он, будто проколотая шина. Прочистил горло и заорал: — Ребенок на рельсах!!! Чей ребенок? Уберите ребенка!!!

И все перемешалось и понеслось. Паровозик загудел, завизжал, будто это его резали. Машинист жал и жал тормоз, а тормоз, разумеется, не работал, оставалось только визжать. И едущей ребятне тоже оставалось только визжать, потому что им было плохо видно — а по лицам и крикам взрослых за забором они понимали, что впереди происходит нечто интересное. А Тедди, наконец, поймал шарик за держалку, буквально вложенную Майклом ему в руку, и стоял теперь на рельсах довольне-шенек, улыбался и гулил, и притопывал от удовольствия одной ножкой, и не было ему никакого дела до того, что сзади визжат, навек въезжая в ад бессильного раскаяния, паровоз и машинист. Они же взрослые — значит, ничего плохого ему не сделают, и можно не обращать на них внимания.

— Тедди!! — кричала мама и бежала.

— Тедди!! — орал папа и бежал.

— Ребенок на рельсах! — кричали люди и бежали.

— Ты мне еще спасибо скажешь, — пообещал Майкл и ушел.

Чарли смотрел молча.

Никто не добежал.

Хрясь.

Когда паровозик проехал, то, что осталось на рельсах, было совершенно не похоже на Тедди. Оно больше не могло ни баловаться, ни капризничать, его не надо стало ни кормить, ни мыть. Мама и папа могли кричать и биться возле него сколько угодно; сколько угодно могли повторять: «Нет! О, нет! Тедди! Маленький мой!» То было их право.